История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье
Дион, хотя и более мягкий, вступил в его заговор; однако он не полностью разделял его мнение. Он боялся, говорил он, что римский народ, так долго привыкший к ярму тирании, не сможет легко приспособиться к демократическому правлению, подобно тому, как глаза, выйдя из темноты, ослепляются от слишком яркого света. Поэтому он посоветовал Веспасиану предоставить римлянам выбор между демократией и единоличным правлением. «Если они выберут свободу, – добавил он, обращаясь к Веспасиану, – вы будете вознаграждены славой, куда более ценной, чем удовольствие повелевать; вы увидите весь город, наполненный вашими портретами, вашими статуями, и вы дадите нам материал для панегирика, превосходящий все, что когда-либо было сказано в похвалу Гармодию и Аристогитону [9]. Если же народ предпочтет монархию, то о ком другом, кроме вас, он сможет подумать?»
Я полагаю, что нет читателя, которому эти нелепые речи не внушили бы презрения. Но Веспасиан был поражен иначе; он почувствовал явное огорчение: смятение отразилось на его лице, как будто он не смел стать императором, пока Дион и Эвфрат не одобрят этого. Все некоторое время молчали, и не Веспасиан прервал это молчание; ему нужно было, чтобы Аполлоний вернул ему душевное равновесие.
Тогда этот философ заговорил и с комической серьезностью опроверг тех, кто говорил до него. Чтобы не утомлять, я опущу его речь; приведу лишь два места из нее. В одном он настолько плохо осведомлен о положении дел, что предполагает, будто оба сына Веспасиана командуют армиями, хотя Домициан в то время постоянно находился в Риме, не имея никакого командования, и весьма вероятно, что Тит сопровождал своего отца в Александрию. В другом месте прекрасно выражена гордыня говорящего. «Если я заинтересован в том, чтобы Веспасиан стал императором, – сказал он, – то не ради себя. Мне все равно, кем управляется земля; я живу под непосредственным водительством богов. Но мне было бы жаль, если бы род человеческий погиб из-за отсутствия доброго пастыря».
Веспасиан, все такой же слабоумный, рукоплескал речи Аполлония, которая вернула ему мужество. «Конечно, – сказал он ему, – если бы вы прочли в моей душе, вы не смогли бы точнее изобразить мои мысли. Я следую за вами как за проводником, ибо считаю божественным все, что исходит от вас. Научите меня, как должен поступать мудрый правитель».
Аполлоний не заставил себя упрашивать и спокойно принял тон наставника с императором шестидесяти лет, прожившим всю жизнь в управлении важнейшими делами, правившим провинциями и командовавшим армиями. Однако надо признать, что большинство его советов разумны; я приведу некоторые из них, чтобы не лишить его заслуженной славы и отдать ему справедливость как в хорошем, так и в плохом.
«Не копите, – сказал он, – запасы золота и серебра. Чем такие сокровища лучше груд песка? Не обогащайтесь за счет налогов, заставляющих плательщиков стонать. То золото ложно и несчастливо, которое куплено слезами ваших подданных. Лучшее применение богатства – помогать нуждающимся и охранять законное имущество богатых.
Пусть закон повелевает вами. Вы установите мудрые законы, если сами первыми будете им подчиняться.
Почитайте богов с еще большим усердием, чем когда были частным лицом. Вы получили от них великие дары и имеете великие просьбы к ним.
Вино, азартные игры, женщины не развратили вас даже в юности; потому теперь нет нужды говорить об этом. Но Рим крайне нуждается в исправлении в этом отношении; действуйте осторожно. Невозможно сразу вернуть к мудрости великий народ. Запрещайте то один порок, то другой; боритесь с пороком то открыто, то скрытыми путями и постепенно приучайте умы к более серьезному и здравому образу мыслей».
Таковы главные советы, данные Аполлонием Веспасиану; им не хватало лишь того, чтобы исходить из уст, более достойных уважения.
Все время, пока Веспасиан оставался в Александрии, он продолжал – я не скажу «принимать» Аполлония, но слушать его с покорностью ученика. А когда отправился в Рим, выразил желание взять его с собой. Но философ хотел посетить Верхний Египет, испить воды Нила у его истока и особенно побеседовать с гимнософистами [10], жившими в Эфиопии [11], и сравнить их учение с индийской мудростью. Поэтому он отказался сопровождать императора, сославшись на эти причины. Прощаясь, Веспасиан сказал ему: «Неужели вы не вспомните о нас?» – «Вспомню, – ответил Аполлоний, – если вы будете стойки в добре и не забудете себя».
Больше они не виделись. Хотя Веспасиан не раз звал его в Рим, он неизменно отказывался, не в силах простить ему лишения Греции свободы. Филострат приводит три лаконичных записки Аполлония к Веспасиану, написанных в крайне оскорбительном тоне. В них Веспасиан сравнивается с Ксерксом, поработившим Грецию, и ставится ниже Нерона, даровавшего ей свободу. Вот одна из них, содержащая лишь несколько слов: «Раз вы так враждебны грекам, что обращаете их в рабство, зачем вам беседовать со мной?» Полагаю, Аполлоний мог быть настолько дерзок, чтобы писать так государю, чье мягкосердечие ему было известно; но совершенно невероятно, чтобы Веспасиан искал общения с таким безумцем.
Не подобало Аполлонию покинуть Египет, не продемонстрировав превосходящую человеческую мудрость, почерпнутую в общении с богами. Лев представил ему такой случай. Этот зверь был так ручен, что не только подчинялся хозяину, но ласкался ко всем приближавшимся. Его пускали в храмы, ибо в нем не было жестокости, свойственной его сородичам. Он не жаждал крови; окровавленные куски жертвенных животных не прельщали его. Он жил почти по-пифагорейски, довольствуясь медовыми лепешками, фруктами и овощами, разве что ел вареное мясо. Однажды этот кроткий лев стал ластиться к Аполлонию с явным предпочтением. «Знаете ли, – сказал философ присутствующим, – чего хочет от меня этот зверь? Он желает, чтобы я сказал вам, что в нем обитает душа Амасиса, древнего царя Египта». Услышав эти слова, лев жалобно зарычал, опустился на колени и заплакал. «Видите, – продолжал Аполлоний, – такому благородному животному не подобает быть нищим. Отправьте его в Леонтополь [12] и содержите в тамошнем храме». Египтяне, почитавшие зверей, легко приняли эту мысль. Удел льва улучшился, но не его проводника, чьи интересы, как вижу, здесь совершенно проигнорированы.
Аполлоний отправился в Верхний Египет с десятью учениками, плывя по Нилу или идя сушей, посещая, по своему обыкновению, все храмы, памятники и знаменитые места страны.
Он был довольно холодно принят гимнософистами [индийскими аскетами], которых против него настроил гонец, посланный завистливым Евфратом, чтобы предупредить их, что Аполлоний идет к ним, уже предубежденный в пользу индийской мудрости. В то время существовало соперничество между философами Эфиопии и Индии. Я не стану вдаваться в подробности того, что произошло между Аполлонием и гимнософистами: я не нахожу там ничего особенно интересного, за исключением разумного замечания Теспесиона, главы эфиопской философии, против неуместных чудес, связываемых с принципами мудрости.
«Мы живем, – сказал он, – очень скромно. Земля не предоставляет нам травяных лож, мы не витаем в воздухе, источники молока и вина не текут по нашему повелению. Мы добываем простую и скудную пищу своим трудом и находим ее тем приятнее, что она досталась нам потом. Мудрость идет рука об руку с простотой и не нуждается в том театральном антураже, который вы видели у индийцев. „Я знаю“, „я не знаю“, „делай это“, „избегай того“ – вот язык, подобающий мудрецу, без пышности, без шума, без стремления ослепить толпу чудесами».
Нет ничего лучше продуманного и сказанного; но любитель простоты все портит, добавляя вызов. «Если мы не совершаем, – говорит он, – тех чудес, которые внушили вам восхищение индийцами, то не потому, что у нас нет силы, а потому, что мы презираем их». И в доказательство: «Дерево, слушающее меня, приветствуй мудрого Аполлония». Дерево повинуется и голосом, похожим на женский [13], приветствует чужеземного философа.
Романтический дух и склонность ко лжи, как видно, сопровождают Аполлония
